Нижинский мелькнул в истории русского балета, оставив таинственный след. Жизни его окутана легендами, даже дата рождения доподлинно неизвестна. По некоторым данным, день его рождения указан как 17 декабря, однако сестра Нижинского, Бронислава Фоминична, утверждает, что день рождения Вацлава — 12 марта (28 февраля по старому стилю), «безусловно, точный».*

Перед режиссером стояла непростая задача, ведь всего за год до этого, в 1926 году, столичная публика была под огромным впечатлением от нашумевшего «Ревизора» в постановке Всеволода Мейерхольда. Спектакль шел в ГосТИМе (Государственном театре имени Мейерхольда) и стал театральной сенсацией, так что любому новому прочтению гоголевской комедии предстояло выдержать сравнение с этой легендарной работой.

Петров вслед за ними сделал главным героем Хлестакова, а не Городничего, как это было принято сценической традицией до начала ХХ века. Однако Хлестаков, которого играл Георгий Иванович Соловьев, оказался новым и неожиданным. Петров обнажил веселую сторону образа и сделал упор на комедийно-водевильную сторону пьесы, включив элементы итальянской комедии и блеск буффонады.

Если Мейерхольд, например, подвел высокую комедию Гоголя к трагедии, то Петров организовал в стройной игре ансамбля все комические и вскрыл все игровые комедийные возможности текста.

Широко раздвигая рамки комедии, показывая при помощи вращающейся сцены и улицу, и внутренние комнаты, вводя массовые сцены, ломая привычные штампы, Петров создал живой, острый и занимательный спектакль.*

Все актеры студии искусно справились с режиссерским планом спектакля и трудными мизансценами, связанными с непрерывностью действия на сцене. Вот, что вспоминал об этом сам Петров: «Нахождение сценических мизансцен — дело очень трудное, сложное и далеко еще не исследованное. Расскажу любопытный эпизод, случившийся во время постановки "Ревизора" в Ленинграде, когда Хлестакова играл Жура Соловьев.

Мы работали над вторым актом, когда на сцене находятся городничий и Добчинский, а Бобчинский подглядывает и подслушивает из-за двери. На краю кровати возле самой двери сидел Добчинский, на табуретке, возле стола, — городничий, а Хлестаков, за неимением другой мебели для сидения, сидел на столе. Расположение актеров было такое, что Хлестаков оказывался между ними и, произнося свои реплики, поворачивался то к одному, то к другому. Бобчинский, жгуче заинтересованный всем происходящим на сцене, выглядывал из-за двери в те минуты, когда Хлестаков поворачивался к городничему, и Бобчинский быстро ему сообщал все сказанное Хлестаковым. Естественно, что в эти секунды Добчинский оказывался спиной к Хлестакову и не видел его, а слушающий Бобчинский следил за Хлестаковым и, когда последний начинал поворачиваться к Добчинскому, Бобчинский мгновенно исчезал за дверью.

На одной из репетиций, когда актеры работали в полный накал и были увлечены всеми сценическими событиями так, как будто все это происходило с ними в действительности, Бобчинский-Осипенко и Добчинский-Горохов так заигрались, что закономерное продолжение их сценической жизни родило совершенно неожиданную и мгновенно найденную ими тут же на сцене мизансцену.

Любопытство Бобчинского-Осипенко доросло до таких пределов, что, когда Хлестаков только начал свой поворот от городничего к Добчинскому-Горохову, Осипенко схватил Горохова, вытолкнул его за дверь, а сам сел на его место — на кровать. Повернувшийся к Горохову Хлестаков-Соловьев был несколько удивлен изменившимся обликом Добчинского, но принял это как должное и продолжал свою сцену. Но ведь к финалу сцены на сцене должен быть снова Добчинский, и вот он ждет за дверью удобной минуты, чтобы повторить то, что сделал с ним Бобчинский и вернуться на свое место, на кровать.

Они удачно нашли момент длинной реплики Соловьева, обращенной к городничему, и проделали то, что называется обратной мизансценой, и Горохов торжествующе уселся на кровать как раз в тот момент, когда Соловьев повернулся к нему.